Кандалы для Агафьи
Женщина ступила на деревянный настил и кандалы дернули её за ноги так, что она чуть не упала на колени. Лодыжки были давно стёрты — железо вгрызлось в тело за долгие месяцы этапа, стало почти привычным.
За спиной, пошатываясь, сходили с баржи другие женщины: кто-то плакал в голос, кто-то непотребно ругался, кто-то молчал, стиснув зубы, а одна, совсем молодая, с седыми, как у старухи, волосами, вдруг засмеялась смехом, от которого по телу бегут мурашки.
Осеннее солнце на миг выглянуло из-за туч, осветило серые отвалы Нерчинских рудников, чахлые кусты у берега и мрачные фигуры конвоиров. Это была Усть-Кара, здесь начиналась та жизнь, о которой в камерах бабы шептались по ночам, крестясь, если верили.
Седую молодую женщину звали Агафьей Карелиной. Ей было двадцать шесть, каторжанки шептались, что поседела баба в одну ночь, когда не вынесла и запятнала себя душегубством. Мужа извела. Не из ревности, не из корысти, а за то, что он продал её шестилетнюю дочь цыганам за три рубля, чтобы пропить деньги в кабаке…
— Дождалась, когда он уснёт пьяным, облила его керосином, — буднично рассказывала Агафья на суде и не плакала, не просила пощады, только повторяла, — Я б его и еще раз, если б можно было дважды…
Приговор Агафье вынесли суровый: двенадцать лет каторжных работ, теперь она стояла на берегу Усть-Кары, глядя на дым над трубами казарм, и в глазах у неё не было ни страха, ни надежды — глухая, выжженная пустота.
Агафья, как и все женщины, прибывшие в этой партии каторжанок, носила кандалы вопреки тому, что закон уже освободил от них женщин. В 1822 году, когда Михаил Сперанский, проведя ревизию, утвердил «Устав о ссыльных и об этапах», было предписано: женщин в ножные кандалы не заковывать. Ручные кандалы были для женщин по-прежнему разрешены до 1839 года.
На практике, особенно в глухих сибирских тюрьмах и на пересыльных пунктах, смотрители плевали на указы: кандалы были дешёвым и надёжным средством от побегов, и их снимали только по прибытии к месту отбытия наказания, а порой и там продолжали держать закованной ту, которую считали особо опасной. Кстати, мужчины на каторге носили ножные кандалы неукоснительно вплоть до 1917 года, когда Февральская революция отменила эту унизительную практику для всех.
История женской каторги в России началась в петровскую эпоху, когда возникший новый вид уголовного наказания стал активно назначаться в том числе и женщинам, виновным в совершении тяжких преступлений. Мужчин отправляли на галеры, строительство портов и рудники, но эти работы были физически непосильными для женщин.
Для осужденных женщин придумали иное: прядильные дворы, ставшие их аналогом каторги — исправительно-трудовыми учреждениями, куда ссылали навечно или на долгие сроки. 13 февраля 1719 года вышел именной указ об использовании труда осуждённых женщин на прядильном дворе.
Приговор «ссылка навечно на прядильной двор» был одним из самых распространённых при разборе дел женщин в судах. В Петербурге, в заведении голландского купца Тамеса, осуждённые женщины работали по многу часов, для многих этот труд длился до самой смерти. За показной чистотой и нарядными сарафанами, в которые заключенных облачали для приёма иностранных гостей, скрывался тот же ад: душные помещения, непрерывный труд, сон на полу у прялок и плети надсмотрщиков за малейшее промедление или недостаточно эффективную работу. Многие не выдерживали и года — умирали от чахотки. Бедой это не считалось: туберкулез косил в те времена всех, не разбирая сословий, а тут и вовсе — как бы уже и не люди.
За что же попадали женщины на каторжные работы? Суды были беспощадны. За «погубление» внебрачного младенца — до десяти лет каторги, почти всегда без смягчающих обстоятельств, даже если женщина была доведена до отчаяния нищетой и позором. И это наказание считалось еще мягким, Марию Гамильтон император Петр Алексеевич головы лишил за подобное.
За прерывание беременности, если о том грехе дознаются, наказание могло доходить до заключения на срок от четырёх до пяти лет. За поджог господского дома — бессрочная каторга. Нары с Агафьей делила Марфа Звягинцева, осуждённая за кражу шерстяной шали у помещицы. Шаль была оценена в пять рублей, суд квалифицировал это как кражу с взломом и дал женщине восемь лет. Марфе было сорок, выглядела — на шестьдесят.
Каторжанки со стажем, проведшие в заключении десятилетия, как легенду рассказывали, что встречали на этапах древних старух, у которых на лбу или щеках были выжжены позорные клейма. Была и такая страница в истории. Первое упоминание о «пятнании» преступников содержится в Двинской уставной грамоте 1397 года, древнейшем юридическом документе Московской Руси. Князь Василий Дмитриевич повелел: «татя всякого пятнати», метить железом, чтобы он носил на себе знак своего преступления. Это было страшнее тюрьмы, потому что тюрьма когда-нибудь кончалась, а клеймо оставалось с человеком на всю жизнь.
В XVII веке система клеймения стала строгой и разветвлённой. Разбойников метили тремя буквами: «Р» на правой щеке, «З» на лбу, «Б» на левой — сокращение от слова «разбойник». Воров клеймили литерами «Т», «А», «Т» — слово «тать».
Пётр I, прорубая окно в Европу, не отменил клеймение, а усложнил его: повелел клеймить бунтовщиков орлом (так появилось слово «заорление»). С 1705 года для всех осуждённых за воровство и разбой ввели четыре буквы на лице: «В», «О», «Р» и «Ъ». Слово «ВОРЪ» — на лбу и щеках. Чтобы не было никакой надежды, что клеймо сойдёт, указ предписывал: «натирать те пятна порохом многажды накрепко», так сказать, пожизненный позор с гарантией.
Клеймили и мужчин, и женщин. Для закона не существовало пола, пока 22 января 1757 года Правительствующий Сенат не издал указ: женщин, приговорённых к каторге, предписывалось ссылать в Сибирь, «не вырывая у них ноздрей и не ставя на лице знаков». Милостивая она была, государыня Елизавета Петровна, теперь она и языки у женщин вырывать не приказывала, как было в первые годы ее царствования с той же Натальей Лопухиной и Анной Бестужевой.
17 апреля 1863 года император Александр II подписал указ, который отменил и клеймение мужчин. Тут и происходит странное: каторжники и воры, оставшись без государственной метки, начали делать татуировки сами. К концу XIX века итальянский психиатр Ломброзо заметил, что среди преступников татуировки стали нормой. Заключенные объясняли, что татуировки в преступной среде стали знаками отличия, позволяющей наглядно показывать преступную иерархию: чем больше, тем уважаемее. «Украшали» себя и женщины.
Телесные наказания тоже долгое время были неотъемлемой частью каторжного быта. До 1863 года, когда реформы Александра II формально признали женщин избавленными от телесных наказаний, порка розгами и плетьми была обычным делом. Закон не распространялся на ссыльных и каторжных дам, их по-прежнему могли наказывать плетьми до восьмидесяти и даже до ста ударов.
Только в 1893 году, после Карийской трагедии, о которой на каторге говорили шёпотом, телесные наказания для каторжанок отменили окончательно. Карийская трагедия, потрясшая всю империю, началась с того, что в ночь с 7 на 8 ноября 1889 года двадцать политзаключённых, 16 мужчин и 4 женщины приняли яд. Это был протест против телесных наказаний, которым подвергли нескольких женщин из «политических».
Надежда Сигида, Мария Калюжная, Мария Ковалевская и Надежда Смирницкая приняли отраву уже после 16-ти дней голодовки. Четыре женщины и двое мужчин от каторги были избавлены… Тогда-то, после огласки и волны протестов по всей стране, были отменены телесные наказания для ссыльных и каторжных женщин, хотя, на практике, конечно, жестокостей и после хватало.
Через год после прибытия Агафью Карелину перевели в больницу помощницей: она была грамотной, умела читать и писать, это и спасло её от самых тяжёлых работ. В лазарете, где изредка появлялся фельдшер из Иркутска, она ухаживала за чахоточными и ранеными.
В 1890 году писатель Антон Чехов, побывав на Сахалине, встретил там знаменитую Соньку Золотую Ручку. Легендарная воровка и авантюристка отбывала там каторгу, и Чехов оставил о ней свои воспоминания. После двух неудачных побегов Соньку заковали в ручные кандалы, хотя они и были отменены еще полвека назад. Для особо опасной рецидивистки, которую боялись упустить, было сделано исключение.
Чехов видел и других осужденных женщин. Одна из них, сидевшая уже двенадцатый год, целыми днями качала куклу, завёрнутую в тряпки, и разговаривала с ней как с живым ребёнком.
— В уме тронулась, — небрежно кивали на несчастную и товарки по каторге, и надзиратели.
В другой казарме писатель увидел молодую красивую девушку, которая обожгла себе лицо, чтобы надзиратели перестали её домогаться. Эти сцены, описанные Чеховым, не были выдумкой — они стали документальным свидетельством того ада, в котором жили женщины на каторге.
На Сахалине, куда ссылали самых опасных уголовниц, тяжелых работ для женщин не существовало, они шили арестантское белье и одежду. Но это не делало их жизнь легче: жили впроголодь, скученно, в грязи, подвергаясь насилию со стороны надзирателей и поселенцев. Паек выдавался такой, что его едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду, и они вынуждены были прислуживать вольным поселенцам, чтобы заработать кусок хлеба. Тоже ад, просто другой.
И вот что интересно: за каторжанами мужчинами часто тем же этапом шли жены. Чтобы облегчать жизнь, чтобы выполнять единожды данную при венчании клятву. Селились рядом, обеспечивали «приварок» к скудному арестантскому рациону, стирали белье, выхаживали увечных и заболевших. Мужья, если они даже и были, шли добровольно на каторгу за женами крайне редко — единичные случаи, хотя закон такое и позволял.
Антон Чехов, побывавший на Сахалине в 1890 году, с удивлением отметил в своей книге «Остров Сахалин», что за одной из каторжных добровольно последовал муж. Каторжанку звали Капитолина Дмитриевна Ганина, ей было 28 лет. Супруг, Андрей Ларионович Ганин, был отставным унтер-офицером. 39-летний мужчина прибыл на Сахалин в том же 1890 году и в тюремных анкетах написал о причине своего появления на острове всего два слова: «Пришёл за женой». Всего на Сахалине Чехов насчитал троих таких мужей, добровольно обменявших свободу на каторжный быт.
Столетием раньше, в середине XVIII века, молодая княжна Софья Васильевна Одоевская, вышедшая замуж за барона Карла-Густава фон Лилиенфельда, попала в опалу по громкому «Лопухинскому делу». В 1743 году её приговорили к наказанию плетьми и ссылке на поселение в далёкий Томск. Муж, императорский камергер, не колебался: добровольно обрёк себя на пожизненное содержание под стражей вместе с женой, пожертвовав всем. Я писала об этом, ссылку оставлю в конце статьи.
Но все же, это было исключением, путь на каторгу мужа за женой был в истории редким. Женщина, осужденная за преступление реальное или несправедливо ей приписанное, оставалась изгоем, вычеркнутым из жизни даже собственной семьей.
Агафья Карелина выжила. Отбыв двенадцать лет, вышла на поселение, в родную деревню ей был путь заказан, женщина осталась в Забайкалье, устроилась на монастырском подворье, мыла полы, ухаживала за старухами. Дочь свою Агафья так и не нашла…
История Агафьи — почти полулегенда, рассказанная мне в пору ранней юности уроженцем тех мест, где и проходила она, Каторга.
На обложке невероятная Тамара Сёмина в роли Катюши Масловой из х/ф «Воскресение», взято на Кинопоиске.
