В доме пахло пылью и прогорклым камфорным маслом. Бабка Полина, восседая на своем троне – кресле-качалке, обводила тяжелым взглядом своих домочадцев.

Дочь Лидия, вечно задерганная, с темными кругами под глазами; сын Константин, помятый, с нервной полуулыбкой, скрывающей раздражение; невестка Ирина, с натянутой улыбкой, готовая в любой момент сорваться в истерику; зять Борис, молчаливый, всегда готовый к бегству. И четверо внуков.

-Я хочу клубнику. Свежую, крупную, как тогда, в семидесятых, — проскрипела Полина, сжимая тонкие губы. Лидия вздрогнула. Зима на дворе. Где она ей возьмет эту клубнику?

-Мамочка, сейчас же не сезон… — начала Лидия, но Полина ее перебила, ударив тростью по полу.

-Не сезон?! Значит, вам плевать на мою старость! Забуду тогда вас всех в завещании! Отпишу все приюту для бродячих собак!

Наступила гнетущая тишина. Каждый знал, что бабушка не шутит. Она годами держала их в ежовых рукавицах этой угрозой. Квартиры в центре, дача, антиквариат – лакомый кусок, за который они готовы были пресмыкаться.

Женщина ступила на деревянный настил и кандалы дернули её за ноги так, что она чуть не упала на колени. Лодыжки были давно стёрты — железо вгрызлось в тело за долгие месяцы этапа, стало почти привычным.

За спиной, пошатываясь, сходили с баржи другие женщины: кто-то плакал в голос, кто-то непотребно ругался, кто-то молчал, стиснув зубы, а одна, совсем молодая, с седыми, как у старухи, волосами, вдруг засмеялась смехом, от которого по телу бегут мурашки.

Осеннее солнце на миг выглянуло из-за туч, осветило серые отвалы Нерчинских рудников, чахлые кусты у берега и мрачные фигуры конвоиров. Это была Усть-Кара, здесь начиналась та жизнь, о которой в камерах бабы шептались по ночам, крестясь, если верили.

Седую молодую женщину звали Агафьей Карелиной. Ей было двадцать шесть, каторжанки шептались, что поседела баба в одну ночь, когда не вынесла и запятнала себя душегубством. Мужа извела. Не из ревности, не из корысти, а за то, что он продал её шестилетнюю дочь цыганам за три рубля, чтобы пропить деньги в кабаке…

В том и дело, что некогда ему, чтобы Диана на своих диетах сидела, мой сын на двух работах пашет, — говорит Вера Александровна подруге. — И я не понимаю, трудно что ли приготовить что-то нормальное?

— Ну, может, не готовит, чтобы себя саму не смущать, — пожимает подруга плечами. — Знаешь же, трудно сидеть на диете, особенно первое время. Если она будет готовить как раньше, то велик риск того, что сама соблазнится и налопается того, что нельзя. И вся диета прахом пойдет. Вер, я сама с лишним весом долго боролась, я знаю, каково это, когда ты жуешь листок салата, а все вокруг чебуреки лопают.

— А я не спорю, что это трудно, но тогда какого рожна она устраивает ему истерики, что он много проедает в кафе или делает доставку готовых блюд? Все же логично: он зарабатывает деньги, он их и проедает, раз жена не готовит ни фига. Если бы выбрал вариант в пользу отказа от какой-то из подработок, вышло бы то же на то же: было бы время для готовки, не было бы денег для семьи. И да, сын дает мне теперь какую-то часть своих денег, чтобы я в выходные готовила для него нормальную еду, которую он мог бы брать с собой или разогревать в течение недели. Но этот вариант Юле тоже не нравится, истерики у нее: «Ты маме своей деньги даешь, у нас их много?» В общем, там сейчас просто кошмар.