Гарем всех благ и наслаждений⁠

Вокруг осенними листьями желтели страницы дневника, окропленные красными брызгами. Прежде Цзи пыталась разобрать строки, в которых сливались вязь и ханьцзы, надеялась вспомнить, что именно пошло не так. Но память, этот переполненный сосуд, могла лишь проливать, и только отдельные отголоски прошлого звучали на подкорке сознания:

— Моё имя Цзи. Моя мать, низшая наложница, рассказывала: я — кровь династии Юань. Но когда мне было тринадцать, я сама стала наложницей. В путь я не взяла ничего, кроме ларца из сандала… — шептала она, поглаживая клинок, который утопал в её собственной кровоточащей плоти.

Шла тысяча первая ночь, и от простыней, что прежде пахли розовым маслом и его телом, несло разложением, металлом и пылью. Павлины и гибискусы на шелке почти скрылись под сальными пятнами, а резные ножки кровати стали трухлявыми и шаткими.

Тяжелое дыхание обжигало легкие. Цзи из последних сил подняла своё ослабевшее тело. Странное предчувствие овладело ею. Было непонятно: слышала ли она его, видела или просто знала, что нечто, похожее на бой барабанов, заставило её сжать в ладони острый металл. Меч выходил из чрева вязко, оставляя густые бурые разводы на зеркальной поверхности. Хрустели раздробленные позвонки, со скрежетом костей освобождалась сталь из застарелого плена.

Меч упал на кровать, но облегчение не настало. Сквозь боль Цзи стянула с себя халат. Шелковая ткань сдиралась со спины, как полинялая шкура со змеи. Впервые за годы нагую кожу коснулась прохлада, но жар не отступал. Цзи забралась в давно нетронутую купель. Тонкая пленка тины дрогнула и порвалась в месте, где девушка погрузилась в воду.

— Моё имя Цзи. Моя мать — низшая наложница императора. Она всегда говорила, что во мне больше крови отца, чем её... Но когда мне было шестнадцать… Нет… Меньше. Неважно. В конце концов я сама стала наложницей. У меня был только ларец из сандала… — повторила Цзи прежде чем опуститься с головой в мутную воду.

Цзи уже забыла, что было в том сундучке. В памяти жил только почти пряный аромат древесины и нежность его грубой кожи под ладонями. Цзи была точно пьяна, потеряна в быстрых ударах сердца, что заглушали рассудок. Их отголоски до сих пор эхом звучали в голове.

— Моё имя Цзи, и я была такой юной, когда полюбила его всем сердцем, — прошептала Цзи сжимая ладони у рёбер. Она жаждала почувствовать ледяными пальцами живое биение, но под кожей была лишь гулкая тишина. — Я была глупой, когда отдала ему всё, что имела… Он отнял мой ларец из сандала… мой ларец…

Цзи сгорала от жажды убить его, и холод купели не затушил это желание.

Розовые струйки воды стекали по почти белой коже на мрамор полов. Цзи медленно, через жжение в солнечном сплетении плелась по стене, оставляя мокрые следы пальцев на шелковых обоях. Меч в руке неприятно тянул руку, но хватка вокруг рукояти становилась только крепче. Цзи вышла в коридор — длинную вереницу шикарных покоев, что вились одной бесконечной лестницей вверх. Они вели к трону, откуда великий государь наблюдал бесконечным празднеством в гареме всех благ и наслаждений.

Бой барабанов резонировал с быстрыми касаниями босых пяточек по деревянному настилу. Цзи вышла к перилам и устремила взгляд вниз, на амфитеатр, где развернулся вечный пир. Танцовщица-мулатка порхала перед зрителями, а над ней простирались бесконечные балконы из белого гранита. Гости блистали шелком, бархатом, атласом, расшитым арабской геометрией, они перегибались через каменные перила, тянули длинные щупальца из теней к прекрасному телу, пряча за длинными рукавами халатов обезображенные лица. Столы за их горбатыми спинами ломились от мяса, нашпигованного шафраном, тмином, корицей, украшенного виноградом и цветами гибискуса. Блюда истекали жиром и соком, падали на лакированные столы, сваливавались в одну гору яств, залитую вином и элем. Но что не положи на язык, то на вкус прах, чем оно и являлось.

Музыка, казалось, тоже погибала. Гремели, казалось, невпопад музыкальные инструменты, словно злой поваренок недовольно стучал по жестяной миске, а танцовщица всё изгибалась подобно языкам пламени в жаровнях. Цзи не могла вспомнить её имя. И имело ли оно вообще хоть какое-то значение? Здесь была важна лишь чарующая плоть. Это она влекла замутнённые взгляды, заставляла призрачные руки сильнее прижимать к себе одурманенных красавиц.

— Моё имя Цзи, я наложница великого царя Мурада, — повторила Цзи, боясь, что минута молчания и она утратит это знание. — У него было тысячи солдат, тысячи земель, тысячи сундуков полных золота, тысячи жён… Но средь других его женщин именно я была особенной, только я могла дать ему, то чего он жаждал… тысячи ночей нескончаемых наслаждений.

В толпе Цзи смогла разглядеть лишь одно лицо, незнакомое, иностранное, с узкими раскосыми глазами, как у неё. Мужчина расталкивал толпу, но его теснили. Он срывал голос, крича чье-то имя, но то терялось в пьяном неразборчивом галдёже. На секунду, сущее мгновение, Цзи показалось, что этот человек звал её. Она перегнулась через ограду, голый живот обжёг холод шершавого камня. Вдруг огонь в жаровнях вспыхнул ярче, ослепив яркими языками. Знатные гости — обезображенные тени — ахнули, а незнакомец растворился среди разодетых призраков.

Танцовщица же не заметила вспышки. Ткань скользила за тканью, постепенно обнажая загорелую грудь. Тонкие пальчики скользили по проколотым соскам, выводили узоры по оливковой кожей, пока не спускались ниже… заманчиво приподнимали невесомую юбочку…

Цзи отшатнулась от перил, настолько её отвратило зрелище. Из дыры в животе вывалилось несколько крупных кровяных сгустков. Наверное, Цзи сходила с ума, если поверила, что кто-то остался живым там внизу, среди призраков. Да, и был ли кто то в этом мире, кто звал бы Цзи с таким отчаянием? Терял голос, тысячи ночей взывая к ней?

— Нет, такого не может быть, — прошептала Цзи ответ на свой же вопрос, — Даже Мурада интересовала лишь та вещь… Когда-то короб принадлежал великому завоевателю, чья кровь течет и во мне. Но даже тот не решился воспользоваться его силой. В отличии от моего мужа…

Цзи продолжила восхождение на башню. Острие меча звонко билось о ступени, и ему вторили шаги, что уныло разносились по пролётам. Было непонятно, кому те принадлежали — Цзи или кому-ещё. Служанки безликими призраками скользили по потолкам — настолько их личность стерло течением времени. Пустота тоже одолевала Цзи, и тело было готово свалиться вниз, раствориться меж перекрытий башни и слиться с гаремом навсегда. Но знакомый ритмичный звук возвращал в реальность. Что-то, что напоминало ей биение сердца.

— Ради него я открыла тот короб… и там было пусто. Тогда впервые я увидела улыбку мужа… Он мне сказал, что «пустота должна быть заполнена», что проклятый ящик примет только мою кровь, кровь великого хана. Мать так часто повторяла это… Я помню это также хорошо, как и пальцы, сжавшие сердце в грудной клетке.

Ладонью она провела провела по ребрам, что выступали через тонкую кожу. Пустота под ними отозвалась лишь холодом и тишиной.

На вершине башни султан Мурад Великий сидел подобно статуе. Его взгляд был обращен вниз, на этажи, где его подданные предавались пьянству и азарту, где брали женщин, что принадлежали ему, но не были никем любимы, где не знали конца пороку.

Гнев, что преследовал Цзи столько времени, истлел во мгновение. Меч выпал из ослабевших рук. Цзи рухнула к ногам мужа, как ребенок, жаждущий одобрения родителя, и обвила руками его щиколотки. Пол был обжигающе ледяным, но в душе царили ещё более лютые морозы. Она чувствовала себя рыбой, бессмысленно открывающей рот в беззвучном крике. Цзи забралась к Мураду на колени, холодные, костлявые, как у мертвеца. Провела пальцами по заросшему бородой лицу, прикоснулась к губам, но те были сухими и твердыми. В конце она приложила ухо к его груди, чтобы не услышать даже слабое биение сердца.

— Ты… — раздался тихий, утробный голос Мурада. Его язык тяжело ворочался во рту, словно он забыл, как говорить. — Ты… кто?

Цзи будто бы снова нырнула в ледяную купель. Разум, ранее взволнованный, прояснился. Она вновь погладила мужа по щеке и как сказку начала рассказывать:

— Я Цзи из рода Юань. В тринадцать лет я стала наложницей, подобно женщине, что родила меня. Все моё приданое — пустой ларец из сандала. Когда-то он принадлежал великому завоевателю, чья кровь течет и во мне. Ты знал, что если положить в ларец моё сердце, твоё сокровенное желание сбудется: вечность наслаждаться поистине роскошным гаремом.

Цзи взяла Мурада за ладонь и положила её на кровоточащую дыру в животе.

— Ты вонзил в меня меч, вырвал моё сердце и держал его у себя будто бы очередной трофей. Я, жалкая наложница, думала, что хоть так смогу заслужить твою любовь. Ведь я её так жаждала…

— Любовь? — переспросил неуверенно Мурад. Двумя пальцами Цзи схватила его за подбородок. Его лицо пошло трещинами, сквозь них просвечивала иссохшая багряная полоть, которая с хрустом сыпалась на плечи.

— Да, её… и я ждала, что ты спустишься ко мне, упадёшь в колени, и будешь молить о прощении. Но после веков наслаждений я наконец-то поняла, что ларец слышал только желания моего сердца… — слова давались Цзи тяжело, резали горло каждой гласной и отдавали болью в ушах, когда срывались с языка. Собрав последние силы, она слезла с его колен. Рукоять меча, уже не такая тяжелая, легла в руку, измазанную кровью.

— …и мне так надоело даже в загробном мире воплощать в реальность твои фантазии. Я завершаю пир.

Тяжелое лезвие блеснуло в огнях факелов и обрушилось на хрупкий скелет на троне. Кости обернулись прахом. Меч застрял в мраморе, и камень, принявший удар, с хрустом стал рассыпаться, покрываясь безобразными шрамами.

Цзи вышла к балкону и посмотрела на амфитеатр, чьи плиты цветом напоминали кости. Близился финал, завыли трубы, и танцовщица распласталась на сцене, готовясь быть поднятой евнухами вверх. Они держали деву на руках, будто бы хотели в последний раз показать своему правителю её идеальное молодое тело.

Сто тысяч и одна ночь пролетела как один беспокойный сон. Пол затрещал под ногами. Сотня этажей вниз стала одной секундой. Трухлявыми щепками разлетелось дерево, перевернулись глиняные кувшины с вином, а тарелки взлетели в воздух и обрушились градом осколков. Влага брызнула на лицо танцовщицы. В полутьме гуща между пальцами казалась черной, но запах крови нельзя перепутать ни с чем. Танцовщица замерла, смолкла музыка, затихли бесконечно простирающихся балконы гарема — все призраки застыли. А затем в тишине, в которую наконец-то погрузилась башня, раздался крик:

— Цзи!

Там, где должно было быть сердце, Цзи ощутила тянущую боль. Сквозь кровавую пелену она разглядела незнакомца. Тот был с востока, как и она, только глаза были не чёрные, а теплого древесного оттенка.

— Наконец-то ты услышала меня, моя Цзи. Я так долго тебя ждал, — прошептал он, прижимая к себе её разбитое тело. Цзи почувствовала его запах — стойкий аромат сандала.

— Вы кто? — хрипя, спросила Цзи. В смутных воспоминаниях о доме, она не находила его лица. Возможно, они могли расти вместе во дворце, или он…

— Я тот, кто любит тебя, — ответил он, не раздумывая. — И я пришёл, чтобы забрать тебя.

Цзи приподнялась. Её оболочка, уже давно не тело, покрывалась россыпью трещин. Как высохшая краска, она опадала, оголяя не идеально фарфоровую, но здоровую кожу. Девушка обомлела, поднесла к глазам руки, будто бы впервые увидела длинные изящные пальцы. Даже рана, что кровоточила годы, теперь закрылась. Цзи подняла взгляд на незнакомца. Прочитав немой вопрос в глазах Цзи, мужчина взял ладонь девушки и поднес её к своей груди. Знакомое биение сердца вызвало у Цзи печальную улыбку. Наверное, впервые за много лет.

— Спасибо, что пришёл, — утирая слёзы произнесла Цзи, сдерживая нервный смех. — Уведи меня отсюда, пожалуйста… Я больше не могу тут находиться.

Тот, в ком билось сердце Цзи, крепче сжал её руку, поднимая на ноги. Телом больше не владела слабость. Цзи бежала за незнакомцем ни с чем: не было больше ни драгоценностей, ни яств — всё оставалось похороненным под обрушенными сводами гарема Мурада Великого. Однако теперь Цзи могла хотя бы представить, что она снова невинна, что кожей чувствует любимого человека, что за слепящим светом её ждёт что-то лучшее чем бесконечные блага и наслаждения.

Возможно, мгновения заветной мечты все же стоили сотен лет ожиданий и тоски.